В канун чеховского юбилея в "Школе драматического искусства" сыграли премьеру спектакля Дмитрия Крымова "Тарарабумбия. Шествие". Он стал частью так называемых дней Чехова в Москве, своеобразного зимнего затакта Чеховского фестиваля, который по традиции откроется в столице в конце мая

"Тарарабумбия" завершается физкультурным парадом в честь великого классика (фото: Игорь Захаркин/"Известия")

В канун чеховского юбилея в "Школе драматического искусства" сыграли премьеру спектакля Дмитрия Крымова "Тарарабумбия. Шествие". Он стал частью так называемых дней Чехова в Москве, своеобразного зимнего затакта Чеховского фестиваля, который по традиции откроется в столице в конце мая.

"Тарарабумбия" оказалась не только удачным почином чеховской страды, но и подтвердила правильность фестивальной стратегии бессменного директора престижного форума Валерия Шадрина. Последний верно смекнул, что если просто свезти в Москву уже имеющиеся удачные постановки классика, это чревато пусть и высокохудожественной, но все же тоской. Куда интереснее заказать работающим в разных театральных стилях режиссерам специальные "датские" постановки. В этом случае они наверняка поставят спектакли не столько по Чехову, сколько о Чехове. Точнее, о выпущенных им в сценическую жизнь фантомах, которыми сейчас до предела населен мировой театр.

В самом деле, никто из классиков не пришелся на современной сцене так ко двору, как Антон Павлович. Театральный люд в большинстве своем не сомневается в величии Толстого или гениальности Достоевского. Не подвергает сомнению чрезвычайную значимость Ибсена, Гауптмана или Метерлинка. Но ставят, причем ставят беспрерывно и повсеместно (от Германии до Японии и от Англии до Кореи), именно Чехова. По числу сценических интерпретаций наш классик, кажется, обставил уже даже Шекспира. И Чеховский фестиваль явно пытается осмыслить не только творчество великого драматурга, но и сам факт этой востребованности. Во всяком случае, новый опус Крымова имеет своим предметом не чеховские произведения как таковые, а блуждающих по разным сценам мира аркадиных, треплевых, гаевых, тузенбахов и залетающих к ним чаек. О, сколько их! Их тьмы, и тьмы, и тьмы... Даром, что ли, занято в "Тарарабумбии" человек восемьдесят - не меньше.

Зрителей рассаживают по обе стороны длиннющего подиума, по которому из двери в дверь движется лента транспортера. Только вместо чемоданов и прочего багажа на ней едут герои Чехова, до безобразия размноженные неутомимой Мельпоменой. Они предстают перед нами в самых разных обличьях - в виде артистов на ходулях, в виде ростовых кукол, в виде гибких акробатов и голосистых певцов. Это не просто шествие, это самое настоящее нашествие сценических фантомов. Их бесконечный парад-алле.

Сначала герои появляются поодиночке, и мы почти безошибочно узнаем в некой эксцентричной особе Шарлотту, а в другой, меланхоличной - Машу Прозорову. Потом начинают выходить в тираж. И вот за одним Тригориным шествует уже целая армия тригориных с удочками наперевес - толстые, тонкие, пожилые, молодые. А потом выпархивает целая стая чаек - чайка-невеста в фате, чайка-клоунесса с красными перепончатыми ногами, парящие над зрителями полиэтиленовые чайки на флагштоках... Так же как в крымовских "Торгах", тут идет бесконечная перекличка разных персонажей из разных пьес. И мы всякий раз ощущаем правомерность этой переклички. Трудно представить себе Катюшу Маслову, которая забрела в гости к Андрею Болконскому, или Арбенина, заглянувшего к Печорину. Но мир чеховских пьес - это большой дом, где можно запросто ходить из комнаты в комнату.

Оттого-то Гаев так легко, невзначай встретится у Крымова с тремя сестрами, трогательно манипулирующими куклой своего брата Андрея. А Федотик и Родэ, волокущие труп убиенного на дуэли Тузенбаха, чуть разминутся с дорогим многоуважаемым шкафом, полноправным участником крымовской фантасмагории. Это не Чехов - нет. Это Чехов, вышедший, то есть выпущенный в тираж. Недаром в одной из сцен тело Антона Павловича приедет к нам в вагоне, на котором в полном соответствии с исторической правдой начертано "УСТРИЦЫ". И мы увидим, что Чехов - это кукла, муляж. И почести, оказываемые ему, тоже чаще всего муляжные. Спектакль открывается маршем военных из "Трех сестер", уходящих (а может, приходящих?) под звуки марша, а заканчивается тоже маршем. Только теперь среди военных и других чеховских героев затесались еще и соцартовские персонажи - какие-то моряки, водолазы, летчики и представители иностранных делегаций, ритуально заехавшие к нам на юбилей.

Впрочем, в этом остроумном, фантазийном и местами по-настоящему захватывающем дух шествии-карнавале звучат порой и настоящие пронзительные ноты. Мы услышим их, когда в самом финале из бурлескного парада вдруг рванется навстречу Ирине отправляющийся на дуэль Тузенбах, а она, удаляясь от него, будет терять туфельки - одну, вторую, третью, четвертую... Или когда в самом начале, еще до того как началось удивительное нашествие, на подиум выйдет смешной мальчуган в набедренной повязке. Кто он, зачем? Дети - это ведь не совсем чеховская тема. Это уж скорее Достоевский с его "слезой ребенка". В чеховских пьесах дети - это в первую очередь рожденные Наташей из "Трех сестер" Софочка и Бобик, которых едкий автор явно недолюбливает, как и саму их пошловатую мамашу. Так откуда же мальчик?

Но ход этот, кажущийся столь неуместным и даже чуждым Чехову, вдруг отзывается в сцене, где бесконечные треплевы с окровавленной повязкой на лбу идут, бегут, ползут, тянут руки к бесконечным аркадиным и кричат им: "Мама, мамочка!" И вдруг в каждом взрослом проступает тут беззащитный и ранимый ребенок. Как бы ни старались заглушить эти ноты грохот оркестра и трескучие цирковые номера, они все же различимы в спектакле Крымова. Так же как жизнь человеческого духа все еще различима на мировой сцене. Сквозь остроумно спародированную в "Тарарабумбии" театральную мишуру она - пусть нечасто - все еще прорывается к нам.

Михаил Дурненков: Современные драматурги не любят Чехова

150-летие классика отмечают не только в восторженных тонах. Автор пьес "Культурный слой", "Синий слесарь", "Хлам" рассказал обозревателю "Известий" Наталье Кочетковой о своем восприятии чеховской драматургии.

известия: Почему режиссеры упорно ставят Чехова?

михаил дурненков: Так исторически сложилось. Чехов - наш Шекспир. Гулкий бокс со смыслами. Современная пьеса более конкретна, сиюсекундна. Она отражает точку во времени. А у Чехова злободневность стерлась, перешла границу актуальности и стала вневременной.

и: Давайте попробуем представить эпизод из чеховской пьесы в интерпретации современного драматурга.

дурненков: У Чехова Астров приходит к женщине, в которую влюблен, но вместо признания в любви показывает ей старую карту. Намерения одни, а происходит нечто другое. На современную драматургию оказал влияние кинематограф - это драматургия прямого действия. Пришел, чтобы сказать, - и сказал. Обманывая зрительские ожидания, но тем не менее. Например, Астров пришел признаться в любви, а вместо этого проклял женщину, и они расстались. Экшн в его незатасканном смысле.

и: Но если современная драматургия отражает точку во времени, есть опасность, что Чехова будут ставить еще сто лет, а современная драма скоро устареет...

дурненков: Просто время сейчас течет быстрее. Хотите, я вам расскажу, почему современные драматурги так не любят Чехова?

и: Почему же?

дурненков: Не потому, что он такой талантливый и им дорогу перешел. А потому, что он воспитал в нынешнем режиссере идею, что нельзя взять материал и его не трактовать. Но ведь трактовка работает только тогда, когда известен первоисточник. Например, мы идем на "Гамлета" и видим, как восемнадцать голых женщин раскачиваются на веревках и кто-то время от времени стреляет. Но мы знаем сюжет и можем оценить путь, пройденный режиссером. Но если мы идем на постановку по пьесе "Фиолетовая стена" Васи Пупкина из города Урюпинска и видим на сцене то же самое, нам покажется, что это очень плохая пьеса. Современный драматург самовыражается не под трактовку - у него все взаимосвязано. Если на это наложить еще и режиссерское видение, то на выходе получается что-то невменяемое. Почему новая драма не захватила все театры? Потому что постановки во много раз хуже, чем текст.