После долгого перерыва Гришковец решил написать новые тексты для сцены. В апреле в "Школе современной пьесы" будет сыграна премьера по его пьесе "Дом". В начале мая в Театральном центре "На Страстном" он предстанет перед зрителями в своем новом моноспектакле. Еще одну пьесу он пишет сейчас для театра "Практика". О том, легко ли возвращаться из мира изящной словесности на грешные подмостки, опасна ли для художника всенародная слава и можно ли в современной ситуации быть патриотом, внимательный наблюдатель действительности Евгений Гришковец рассказал обозревателю "Известий"

Евгений Гришковец (фото: РИА НОВОСТИ)

После долгого перерыва Гришковец решил написать новые тексты для сцены. В апреле в "Школе современной пьесы" будет сыграна премьера по его пьесе "Дом". В начале мая в Театральном центре "На Страстном" он предстанет перед зрителями в своем новом моноспектакле. Еще одну пьесу он пишет сейчас для театра "Практика". О том, легко ли возвращаться из мира изящной словесности на грешные подмостки, опасна ли для художника всенародная слава и можно ли в современной ситуации быть патриотом, внимательный наблюдатель действительности Евгений Гришковец рассказал обозревателю "Известий".

вопрос: Я недавно узнала, что дагестанская диаспора Калининграда подарила тебе Harley-Dаvidson.

ответ: Да, это очень смешно. Дело в том, что я не умею ездить не только на мотоцикле. Я даже на машине не умею. Даже на велосипеде. Зато я очень люблю описывать, как другие на них ездят. И знаю про это гораздо больше самих автолюбителей и мотоциклистов.

в: Тебя никогда не смущала любовь к тебе неожиданных людей? Что у тебя общего с дагестанской диаспорой?

о: Ну, они совершенно определенные вещи у меня любят. Когда я с группой "Бигуди" выступаю. Когда говорю о городской смерти, которая всегда рядом. Она ведь совсем необязательно тощая женщина с косой. Она может быть похожа на обычного человека. А может - и на тебя самого...

в: И тем не менее ты так востребован всеми социальными слоями общества, что сложно не заподозрить тебя...

о: В спекуляции?

в: А также в попсовости, гламурности, легковесности.

о: Но есть же разница между тем, что я делаю с "Бигуди" и книгой "Асфальт", в которой легковесности нет даже в смысле объема. И потом я бы сказал, что это работа у меня такая - быть всем понятным.

в: Я постараюсь уточнить свою мысль: для современного, актуального художника составной частью его художественной стратегии становится некий эпатаж. Который предполагает негативное отношение хотя бы части публики к тому, что он делает. А ты, напротив, стараешься, чтобы тебя все без исключения полюбили. И такой способ взаимодействия со зрителем с точки зрения современного искусства как бы не совсем честен.

о: Тот, кто занимается провокацией, он всегда над читателем и зрителем. А я... Я тоже в каком-то смысле "над", но я всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки. Я вообще-то много занимался провокациями в Кемерове. Это были очень разные провокации - нежные, жесткие. Я это умею. Но мне это с какого-то момента перестало быть интересно.

в: Ты все время пишешь и говоришь со сцены про себя. Насколько неисчерпаем твой, безусловно, богатый внутренний мир?

о: Ну, в ситуации активной жизни, видимо, неисчерпаем. Хотя, конечно, вполне возможно, что у меня сил скоро уже не хватит. Тогда я начну гневаться, сердиться, брюзжать. И, наверное, - писать про других.

в: Или про себя, но плохо.

о: Может, и так. Я стал писать о себе самом, потому что о себе писать в каком-то смысле легче. Я знаю, как я говорю, что мне интересно. Но, с другой стороны, когда авторы "новой драмы" пишут об учениках ПТУ или о людях из криминального мира, зрителю трудно бывает проверить достоверность информации. Потому что в театры, где ставят современную драму, сами ученики ПТУ и представители криминального мира обычно не ходят. А то, что я говорю, может проверить на достоверность любой присутствующий. Так что это проще, но в чем-то и опаснее.

в: Ты почти семь лет не сочинял ничего нового для театра. Тебе легко было вернуться к этому виду сочинительства?

о: Трудно. Вот переход из театрального времени и пространства в литературу был очень легким. Сидишь один дома. Никто тебе не может помочь, но и помешать никто не может. В романе "Рубашка" это очень видно. Я в нем, конечно, наивен - ограничился одними сутками из жизни героя, не смог справиться с тем, чтобы у меня три человека одновременно друг с другом говорили. Но зато там машины ездят, там флэшбеки, там чего хочешь, то и делай. Ты сам хозяин-барин, демиург. Я, между прочим, даже успел войти в школьную программу с повестью "Реки". Причем я пытался сопротивляться этому обстоятельству. Я просто ясно понял, что если мои тексты будут давать в качестве диктантов, то их потом никто уже не будет читать никогда в жизни. Но сопротивление оказалось бессмысленным. Так что грядущее поколение я, увы, потерял. А вот возвращение из литературы в театр... Я ведь раньше делал свои монологи, ничего не записывая. У меня было для этого достаточно оперативной памяти, а главное - механизмов, наработанных за долгое время экзерсисов в Кемерове. У некоторых моих спектаклей - например, "По По" или "Осада" в МХТ - фиксированных текстов вообще не существует. Они просто наговорены во время репетиций. И я надеялся, что смогу опять этим механизмом воспользоваться. Ничего не получилось. Оперативная память, наверное, забита... Короче, мне пришлось сначала написать текст полностью. Но это именно театральный текст. Потому что есть темы, на которые можно поговорить в виде романа, рассказа, повести. А эта тема может быть решена только в виде спектакля.

в: У него уже есть какое-то название?

о: Да. Оно окончательное. Мой спектакль будет называться "+1". К фильму "Плюс 1" это не имеет никакого отношения. Это хорошее кино, но название у него могло быть и другое. А у меня не может быть другого названия. И поэтому я не стал его менять. И главное - этот текст совершенно не отчуждаем от меня. Хотя я - не как артист, а как человек - не убежден, что имею право такое говорить со сцены.

в: Что же такое ты хочешь сказать со сцены?

о: Я очень долго думал, как можно признаться в любви к родине, чтобы тебя при этом не посчитали каким-то сумасшедшим патриотом. Потому что после спектакля "Дредноуты" меня, например, обвинили...

в: В милитаризме?

о: Да в милитаризме - это ладно. В том, что у меня имперское сознание и что я лью воду на мельницу Путина. Я просто потрясен был. Я совершенно о другом спектакль ставил. А тут я действительно собираюсь выйти на сцену с российским флагом. И это опасный и ответственный шаг. Понимаешь, мне давно его хотелось сделать. Еще в допутинские времена, еще во время службы на флоте.

в: Тогда флаг был другой.

о: У нас на флоте военно-морской был флаг. И я всякий раз испытывал гордость, когда под звуки горна мы его поднимали на нашем корабле. Но как рассказать про эту гордость, мне было совершенно непонятно.  Как публично признаться в любви к родине - вот что меня интересовало. Не сам факт признания, а способ. Я не удержался, прочитал свой новый монолог Михал Михалычу Жванецкому и объяснил, в каких условиях все это будет произнесено. Он мне сказал: видишь ли, ты очень вежлив и тем для них опасен. И парадокс, что я так дерзко, как здесь, никогда не говорил про власть.

в: То есть ты признаешься там не только в любви к родине, но еще и к власти?!

о: Да, но лучше бы они этого признания не слышали. Понимаешь, я там буду переодеваться... Мне сшили космический скафандр. Настоящий. И я буду выходить на сцену с флажком, с триколором маленьким. Причем я просил, чтобы на шлеме чуть проглядывало СССР, а сверху была наклейка - Россия. То есть из последнего ряда это будет даже неразличимо, но мне это было важно. Я буду открывать шлем и говорить. Вот я первый человек, который высадился на Марсе. Мама, посмотри, как я могу. Родина, посмотри, как я умею. Здесь, стоя на Марсе, я хочу сказать, как я тебя люблю. И здесь, на этом диком расстоянии никто не сможет обвинить меня в глупости и фальшивом патриотизме. Когда я летел сквозь космическую тьму, я вспоминал не свои поездки в Париж и какие-то другие прекрасные города, я вспоминал то, что мне в общем-то не нравится. Какие-то телепередачи дурацкие... Я хочу посмотреть сейчас их все подряд - концерт, посвященный Дню милиции, творческий вечер народного артиста... Неважно, все подряд. Здесь я понимаю, что люблю районную поликлинику, регистратуру, даже очередь в нее. Дембельские песни, которые поет пьяная компания в вагоне поезда. Мне это не нравится, но я это люблю.

в: Ты не боишься, что, выйдя на сцену в скафандре, неизбежно напомнишь всем "Обратную сторону Луны" Робера Лепажа. Там ведь тоже была попытка взглянуть на человеческую жизнь с космической высоты.

о: Я не видел спектакль Лепажа. Я даже не знаю, о чем он. Но мой спектакль будет о неизбежности одиночества. И не только неизбежности, но о его непреодолимости. Я год думал над тем, с какой фразы начать. Сейчас придумал. Первая фраза будет звучать так: "Меня никто не знает". Меня никто не знает таким, каким я хотел бы, чтобы меня знали. Не потому, что я очень закрытый человек. Просто у меня нет слов, чтобы сказать о себе то, что я хотел бы сказать. И именно потому, что мы сами про себя не можем ничего сказать, мы не можем являться частью человечества. Я никогда не один из него. Я всегда плюс один к человечеству. Этот спектакль - анатомия одиночества, но только без трагизма.

в: Кстати, "Дом" - это тоже пьеса про одиночество.

о: Да, и она как раз трагическая. Таких отчаянных текстов я вообще никогда в жизни не писал. А заканчивается она вообще кошмарно. Там есть внешний сюжет, который кажется очень простым, почти примитивным. А есть другой, внутренний. И я очень надеюсь на Иосифа Райхельгауза, на то, что он сможет обнаружить этот сюжет. Он мне говорил об этой пьесе очень тонкие вещи, и потом, он ждал этого текста. Это ведь очень важно - ждут твой текст или нет.

в: Скажи, а признаться в любви к родине и уж тем более к власти можно только с Марса?

о: Ну что значит власть... Конечно, то количество демагогии, которое на нас последнее время изливалось, производит впечатление. Нам говорили, что у нас все так здорово, так много нефти и газа, такой золотовалютный резерв, что они там все рухнут, а мы тут будем жить при коммунизме. Почему сейчас так страшно? Потому что у нас из-за этой демагогии совершенно ослабли мышцы. А с другой стороны, мне приятно, что президент Медведев - это такой интеллигентный человек с большими глазами, пытающийся думать в тот момент, когда говорит. Но про власть - это же не главное в спектакле. В этом спектакле я попытаюсь рассказать всем, как я скучаю по себе маленькому. По тому человеку, который очень мало знал и очень мало видел, и потому мир и особенно родина были для него, безусловно, прекрасны. Я точно знаю, что каждый проживаемый мною день мне остро не хватает той моей родины, которую я наивно и нежно любил.

в: Но знаешь... Любить родину из детства - это все равно как с Марса.

о: Да, наверное. Даже еще дальше.