Советская власть загнулась еще и потому, что была уверена: всякое ее постановление и решение должно встречаться с энтузиазмом немедленно и заранее. Помню, возвращаюсь из редакции в первом часу ночи, очередной "исторический" пленум ЦК откроется только в 10 утра, а поперек улицы Горького растягивают транспарант о всенародном одобрении его еще не принятых решений

Анатолий Макаров

Советская власть загнулась еще и потому, что была уверена: всякое ее постановление и решение должно встречаться с энтузиазмом немедленно и заранее. Помню, возвращаюсь из редакции в первом часу ночи, очередной "исторический" пленум ЦК откроется только в 10 утра, а поперек улицы Горького растягивают транспарант о всенародном одобрении его еще не принятых решений.

Это я к тому, что восхищаться всяким маневром власти нет никакой необходимости. Не нравится - не соглашайся, протестуй. Но вот чего не надо - так это устраивать истерику и приравнивать свое неудовольствие (возможно, справедливое) к былым трагедиям и ужасам родимой истории, оставившим на теле народа глубокие, болезненные шрамы. Это оскорбительно для общественной памяти и отдает пошлостью, ибо всенародная беда разменивается на суету мелкого раздражения и злоязычной фронды. Тем не менее пошлость, как всегда, торжествует. И привод в милицию юных радикалов объявляется возрождением ГУЛАГа. Попытка объединить и занять молодежь чем-то полезным для общества и личности шельмуется как реабилитация комсомола. Что любая забота о государственном благе трактуется как неизжитые имперские амбиции, надоело и говорить.

А вот и новое поветрие. В пассажах независимых статей и в прибое вольнолюбивых радиоволн сквозят тревожные пророчества: скоро все уедут. Противный холодок по коже заставляет оглядеться - кто все? В близком мне кругу небогатых интеллигентов скоропостижный отъезд "за бугор" светит мало кому. Художественная среда, склонная к самомнению и панике, способна породить честолюбца, мечтающего завоевать Париж, однако в массе заметен обратный процесс: даже относительно преуспевшие завоеватели потянулись под сень родных осин. Но не шутили же либеральные прорицатели. Видимо, те, чьи интересы они искренне выражают, и есть для них все. Настоящие, как говорится, порядочные люди, поставившие рекорд по спринтерскому обогащению, рассчитывают на стайерский забег за рубежом. Там важно сохранять экономическую форму, то есть немереный капитал, извлеченный из недр и закромов незадачливого Отечества, в котором всего на всех никогда не хватает. Приличия требуют придать спасению неправедных богатств характер политического изгнания. И тут начинаются поэтические реминисценции на пронзительную тему русской эмиграции.

Эмигранты первой волны не были такими уж ангелами. Если верить Булгакову, на десять идеалистов типа приват-доцента Голубкова или рыцарей вроде генерала Чарноты приходился свой прожженный Парамон Ильич. Но "Голгофа русского офицерства", горечь чужого хлеба справедливо окружили их ореолом мученичества. В большинстве своем россияне разных сословий и убеждений мучительно тосковали по Родине, не умея избыть тоски ни творчеством, ни вином, ни борьбой за существование и тем самым морально себя облагораживая и возвышая. Вот почему, присматривая на "Лазурке" окрестность для ПМЖ, любой из упомянутых "всех" не без самообольщения сравнивает себя с Рахманиновым и Набоковым. Если, конечно, слышал эти имена.

Эмиграция 70-80-х тоже была неоднородна. Для одних жизнь в намертво запертой советской клетке была откровенно мучительна, других насильно выпирали за пределы Отечества, третьи, не имея высоких идеалов, просто не находили применения деловой энергии и хватке. Но даже для представителей откровенно колбасной и джинсовой эмиграции добровольный отъезд был глубочайшей драмой, разрывом с родными, потерей того заветного, чего не возместить никаким благополучием и комфортом. Многие стеснялись и не хотели в этом признаваться. Но вот один по своей воле демонстративно перебравшийся во Францию прозаик еще в застойные годы с оказией передавал друзьям: покидать Россию можно только под страхом смертной казни. А знаменитый бард, легкий, по внешнему впечатлению, космополитичный человек, грубо выпихнутый в изгнание, написал там одну из самых пронзительных своих песен: "Когда я вернусь, ты не смейся, когда я вернусь"...

В отгороженном от мира СССР ходил анекдот: "Вы поедете в Европу, если откроют границу? - Боюсь, затолкают при выезде". Как ни странно, столпотворения не произошло. Хотя эйфория от возможности, не испрашивая разрешения, не ощущая себя отщепенцем и предателем, отправиться странствовать по свету давала знать. Особенно среди молодежи. Для людей постарше, образованных и ученых, полужеланная-полувынужденная полуэмиграция-полукомандировка все равно была драматична: оскорбительно ощутить себя кем-то вроде граждан "третьего мира", согласных в благоустроенных государствах на любую работу. Российские руки и мозги в "цивилизованном" мире оказались востребованы, чего не сказать о российских душе и складе ума.

А разве Россия не пострадала от того, что пренебрегала нуждами своих одаренных, энергичных граждан, озлобленно выталкивая и беспечно отпуская за свои рубежи? Пострадала. Но еще больше - когда "не пущала", приравнивая лояльный отъезд к госизмене и подлому побегу.

Сейчас никто не усомнится в праве свободных людей выбирать место жительства. Эмиграция перестала быть вызовом или бедой, подвигом либо позором. Нет и резона стращать реальным или предполагаемым расставанием с постылым Отечеством. Припоминайте любые обиды, цитируйте язвительные строки типа "Прощай, немытая Россия!", написанные, чтобы вы знали, от горькой неразделенной любви, только бога ради не равняйте себя с теми, кто за эту любовь заплатил жизнью и судьбой. И не пытайтесь походя скомпрометировать все эти неразрывные друг с другом понятия.

На днях пылкая радиоведущая, открывая интеллектуальную дискуссию, походя заметила, что русский патриотизм в ее представлении неотделим от погрома. Могла бы сказать о шовинизме, о хамском национализме, крикливой гордыне, шапкозакидательстве, мало ли слов для обозначения великодержавной спеси, так нет, сознательно предпочла опорочить самое сокровенное и органическое чувство, причем - применительно к родной стране. Получилось: все самые светлые русские люди, разных кровей и происхождений, болевшие о благе Отечества, его защитники, полегшие костьми в его полях, суть погромщики и громилы. "Поэта далеко заводит речь", а либерала еще дальше. Но в том-то и дело, что это была не стилистическая беспечность и не оговорка по Фрейду, а сознательный аргумент в пользу все тех же "всех", которые презрительно сулятся оставить нас на произвол судьбы. Без них мы, оказывается, пропадем. Поскольку до сих пор наивно верим в такие устаревшие понятия, как любовь к родному очагу и отеческим гробам, тогда как веровать надо лишь в тот несомненный факт, что Родина даже не там, где тепло, а там, где деньги.

Все чаще склоняюсь к мысли, что Родину любят в основном бедные люди. Для них она и любовь, и слезы, и поэзия, и надежда, и грусть, и радость, и боль, и досада, в сущности, единственное достояние - ничего другого не нажили. Потому так трудно им с нею расставаться, даже если приходится, если существует реальная перспектива где-то в далеких пределах поправить материальные обстоятельства и переменить незадавшуюся участь. Меняйте - кто бросит в вас камень? Вы же не станете выдавать свою обманутую жизнь за всеобщее правило, не будете клясть судьбу за то, что она угадала вас появиться на свет именно в России, а обиду на законы, на политическую конъюнктуру, на конкурентов и неспособных начальников переносить на весь свой нелепый и великий народ. А тому, кто способен, кто ощущает себя слишком хорошим и чересчур продвинутым для "этой страны", кого она раздражает что в коммунистическом, что в демократическом обличье и сгодилась лишь для того, чтобы "срубить бабки", тому, возможно, и в самом деле без ламентаций и обидных слов стоит подыскать себе деревню (в смысле - виллу) для жительства в иных палестинах...

Недавно я встречал в "Шереметьево" знакомую, через 20 лет жизни за океаном нашедшую силы и средства посетить родные места. Ее попутчица - классическая русская красавица, мечта романтичного иностранца - в отличие от моей знакомой при виде российского пейзажа и звуках неформальной русской речи не испытала волнения, со снисходительным пренебрежением огляделась и в расчете на окружающих недоуменно воскликнула: "Зачем я сюда приехала?!" "Надеюсь, не по приговору Верховного американского суда?" - только и нашелся я спросить.