Какой-то Довлатов. Письмо было неплохое. Объективно даже хорошее. Со мной разговаривали как со взрослой, вполне доброжелательно, даже бережно. На этой ноте мне объясняли, что рассказ - полное барахло, но "есть, определенно в этом что-то есть!". В нем завораживала тональность, и я в смятении чувств запрятала его так далеко, что и при обыске не найти

Гузель Агишева

3 сентября Сергею Довлатову исполнилось бы 67 лет

Выпускной класс, на носу экзамены, а я всю ночь пишу рассказ. То, что рассказ стоящий, - никаких сомнений. Слать рукописный вариант несолидно, и я печатаю его одним пальцем на дедовском "Ундервуде". "Ундервудъ" дореволюционный, но модернизированный: каретка заменена на широкую, на каждой клавише кроме кириллицы яналиф - татарская латиница 1930-х. Неверное движение - эта дура мчится до упора с неумолимостью гидравлического пресса. В общем, ручной работы вышло - как в вышивке крестиком. Через пару месяцев получила из Ленинграда фирменный конверт. Положила его на стол и ходила кругами, боясь прочесть. Краешком глаза вычленила подпись. Какой-то Довлатов. Письмо было неплохое. Объективно даже хорошее. Со мной разговаривали как со взрослой, вполне доброжелательно, даже бережно. На этой ноте мне объясняли, что рассказ - полное барахло, но "есть, определенно в этом что-то есть!". В нем завораживала тональность, и я в смятении чувств запрятала его так далеко, что и при обыске не найти.

Искать это письмо по-настоящему я принялась, когда довлатовский голос с радиостанции "Свобода" сделался житейской потребностью. А в августе 90-го, привычно настроив "Спидолу", услышала совершенно потерянного Петра Вайля: Довлатов умер. Два часа назад. В машине "скорой помощи", которая застряла в пробке на нью-йоркском мосту. Вайль был последним, кто говорил с ним, он почти плакал и почти каялся: "...Настораживало некое подведение итогов. Он словно диктовал свою литературную иерархию. Лучший поэт - Иосиф Бродский. Лучший прозаик - Куприн... У него был инфаркт, он об этом догадывался, хотя сделал вид, что верит в диагноз: цирроз печени. "Цирроз-воевода дозором обходит владенья свои", - мрачно пошутил он..."

Первое ощущение от его четырехтомника - хочется прыгнуть в высоту. В школе мой личный рекорд был метр двадцать пять. Казалось, теперь без труда возьму полтора. С тех пор время от времени перерываю шкафы вверх дном - а вдруг? Чего не бывает: завалилось, зацепилось, смешалось...

Если бы тогда, еще при жизни его, я знала, что он родился в моем родном городе - Уфе! Собственно, ничего бы это не изменило, просто приятно об этом знать. Тем более что в его детстве была одна невероятная деталь, которая установила ему планку парадоксальности, прямо вполне в духе Зощенко. Мать везла его по городу в коляске, а какой-то странный прохожий попросил у нее разрешения... ущипнуть младенца (?!). Как оказалось, это был сам Андрей Платонов, как раз в тот момент эвакуированный в Уфу. На новом месте у него немедленно свистнули чемодан с рукописями, и автор "Котлована" бродил по городу сам не свой.

Его автобиография самая короткая и вместе с тем самая полная из всех существующих писательских автобиографий.

"Черные дворы... Зарождающаяся тяга к плебсу... Похороны дохлой кошки за сараями... Моя надгробная речь, вызвавшая слезы Жанны, дочери электромонтера... Я умею говорить, рассказывать... 1952 год. Я отсылаю в газету "Ленинские искры" четыре стихотворения. Одно, конечно, про Сталина. Три - про животных... 23 апреля 76-го года. Раннее утро. Спят волнистые попугайчики Федя и Клава. С вечера их клетку накрыли тяжелым платком. Вот они и думают, что продолжается ночь. Хорошо им живется в неволе..."

На следующий день после этой записи он решил уехать, но эмигрировал только в 1978-м со всей семьей: "У нас были разнообразные претензии к советской власти. Мать страдала от бедности и хамства. Жена - единственная христианка в басурманской семье - ненавидела антисемитизм. Крамольные взгляды дочери были незначительной частью ее полного отрицания мира. Я жаловался, что меня не печатают".

Я часто его перечитываю, хотя и так знаю почти наизусть. Вчера открыла первую попавшуюся страницу: "Шло какое-то ученое заседание. Выступал Макогоненко. Бялый перебил его: "Долго не кончать - преимущество мужчины! Мужчины, а не оратора!"

Как говорил Рубик-джан, так хохоталась...