Только что в Париже я встретилась с Анатолием Васильевым, чье имя сейчас на устах у всей театральной Москвы. Кажется, со времен невозвращенца Ю.П. Любимова русские режиссеры не оставались за границей из-за конфликта с властями. А ведь вроде похожий случай. Анатолий Александрович был величественно-нервозен. Таковым и надлежит быть художнику, чувствующему себя еще не эмигрантом, но уже изгнанником. Он твердо пообещал, что вернется на родину (не как частное лицо, разумеется, а как руководитель "Школы драматического искусства"), только если все вернется на круги своя - его театру отдадут отнятое здание на Поварской.

Марина Давыдова

Только что в Париже я встретилась с Анатолием Васильевым, чье имя сейчас на устах у всей театральной Москвы. Кажется, со времен невозвращенца Ю.П. Любимова русские режиссеры не оставались за границей из-за конфликта с властями. А ведь вроде похожий случай.

Анатолий Александрович был величественно-нервозен. Таковым и надлежит быть художнику, чувствующему себя еще не эмигрантом, но уже изгнанником. Он твердо пообещал, что вернется на родину (не как частное лицо, разумеется, а как руководитель "Школы драматического искусства"), только если все вернется на круги своя - его театру отдадут отнятое здание на Поварской, ему самому — всю полноту не только художественных, но и финансовых полномочий. Зная перипетии имущественной тяжбы вокруг васильевского театра, несложно предположить, что на круги своя все уже не вернется. И значит, под двадцатилетней историей "Школы" — а именно 20 лет назад Васильев и его ученики начали обустраивать заброшенные подвалы на Поварской — пора подвести черту. Номинально этот театр скорее всего продолжит существование, фактически — уже нет.

Двадцать лет для театра (если это живой организм, а не административно-хозяйственное ископаемое чьего-нибудь имени), в сущности, совсем не маленький срок. И если что и печалит в данном случае, так это не возраст покойного, а причина смерти. Исчерпанность некой театральной стратегии, конфликт с артистами, звериный оскал тоталитарного режима — все это становилось причиной гибели театров, в том числе великих театров, и прежде. Но причиной гибели "Школы" Васильева стал банальный "квартирный вопрос". И следует признать, что это и есть главный вопрос новейшей театральной истории России.

Принадлежавшие "Школе" (причем самим же Васильевым в значительной степени и спроектированные) два лакомых здания на Поварской и на Сретенке плюс специфическая лабораторная природа его театральной деятельности — все это поставило вопрос ребром. Но наивно полагать, что случай с Васильевым уникальный. Он типичный. Вот некоторое время тому назад сгорел театр Юрия Погребничко "Около дома Станиславского". Театр крохотный, но он в центре Москвы. Вдруг взял и сгорел. А вот Николай Коляда в Екатеринбурге устраивает голодовки, потому что его театр захватили некие "структуры". А вот совсем недавно пермский театр "У моста" бил тревогу, что власти хотят его выселить из ветхого здания, чтобы потом уже никогда не вселить обратно. Истории вроде разные, но подоплека у них одна.

Театр в нашей стране давно перестал быть местом идеологически опасным или надежным для власти, эстетически приемлемым или неприемлемым для нее. Он стал в первую (да и во вторую) очередь вожделенным куском недвижимости, объектом бюджетоемких реставраций и реконструкций, предметом полукриминальных, а то и просто бандитских разборок. Он поистине важнейшее из всех искусств, ибо ни у какого другого искусства нет на балансе такого количества квадратных метров. Это прежде власть могла гнобить художника, усмотрев в его спектакле крамолу (повод для отъезда Любимова). Какой, в сущности, идеализм! Разговор давно уже ведется в сугубо прагматическом ключе. Хочешь жить — умей вовремя делиться. Хочешь хорошо жить — умей с кем надо дружить. Так чисто-конкретно, по-человечески. О политических убеждениях и эстетических пристрастиях тебя давно никто не спрашивает.

И это бы ладно. Ну алчная у нас власть, ну отвратительна она, "как руки брадобрея". Бог с ней, право. Но ведь художники в подавляющем большинстве тоже приняли правила игры и стали играть в нее с азартом, с огоньком. Такое ощущение, что весь театральный мир включился в заочное соревнование по обзаведению элитной жилплощадью с евроремонтом. На кого ни посмотришь, все только и делают, что строят себе здания, пристраивают к существующим зданиям новые и реставрируют уже имеющиеся. Ходят во власть, добиваются, договариваются, делятся. В представлении подавляющего большинства служителей Мельпомены театр начинается со здания. В действительности он, в сугубо эстетическом смысле, чаще всего заканчивается им. Не-е, я все понимаю. В России плохой климат, и устраивать представления на коврике под открытым небом не может даже самый гениальный режиссер. Но чтобы имущественный вопрос занимал в головах театральных деятелей ТАКОЕ место...

У жадной, но не кровожадной власти можно выиграть, только достойно проиграв ей. Отнять часть недвижимости и унизить она всегда готова, но ведь спектакли-то ставить не запрещает. Если Васильев останется во Франции (кафедра в престижном вузе, контракт на постановку в парижском "Одеоне", целый номер театрального журнала, посвященный лично ему, — конечно, такой почет приятнее, чем пренебрежение московских властей) — это будет потеря для страны. Но это будет одновременно значить, что концепция театра как объекта недвижимости тут и впрямь возобладала. Если, несмотря ни на что, он вернется, это будет его и наша победа. Это будет значить, что понятие "театр" в России все же не равняется гребаным квадратным метрам.