Насколько лет назад Геббельс уже приезжал к нам со сценическим опусом по текстам Гертруды Стайн "Хаширигаки". Тогда показалось, что его путь в режиссуру лежал не из музыкальной области, а из сферы пластических искусств. "Как это похоже на Уилсона", - шептали театральные дамы, глядя на дизайнерское зрелище в стиле хай-тек. Спектакль"Эраритжаритжака" на спектакли Уилсона решительно не похож. Он вообще не похож на то, что ожидаешь увидеть в театре. Его минимализм - это минимализм совсем не театрального толка

Чеховский фестиваль, стартовавший 1 июня в саду "Аквариум", с места в карьер поразил зрителей непривычным для российских широт зрелищем. Спектакль с причудливым названием "Эраритжаритжака" швейцарского Театра Види-Лозанн Е.Т.Е. напрочь разрушил наши представления о театральном пространстве и театральной условности.

В режиссуру ведут многие пути. Постановщик швейцарского спектакля немец Хайнер Геббельс пришел в нее из музыки. То, что он в первую очередь композитор, видно по самой структуре его спектакля, лишенного сюжета, но наделенного тайной.

Насколько лет назад Геббельс уже приезжал к нам со сценическим опусом по текстам Гертруды Стайн "Хаширигаки". Тогда показалось, что его путь в режиссуру лежал не из музыкальной области, а из сферы пластических искусств. "Как это похоже на Уилсона", - шептали театральные дамы, глядя на дизайнерское зрелище в стиле хай-тек. Спектакль"Эраритжаритжака" на спектакли Уилсона решительно не похож. Он вообще не похож на то, что ожидаешь увидеть в театре. Его минимализм - это минимализм совсем не театрального толка.

На пустой сцене "Мондриан квартет" из Амстердама прекрасно играет прекрасную музыку, потом он уходит в глубину, а перед нами появляется главный герой - эдакий меланхолический резонер из театра абсурда (Андре Вильмс). Резонер рассуждает обо всем на свете. О жизни, смерти, ненависти, любви, устройстве человека. Он сражает наповал парадоксами и пугает фантазиями в духе Кафки. (Как вам модель общества, в котором от умных людей так дурно пахнет, что к ним невозможно приблизиться больше чем на метр?) Нобелевский лауреат Элиаса Канетти, чьи произведения легли в основу спектакля, был разносторонним и увлекающимся человеком. У него есть даже статья об особенностях психики бушменов, и отрывки из этой статьи тоже вполне могли бы войти в спектакль. "Музей фраз" - значится в подзаголовке. Фразы повисают в воздухе. Происходящее на сцене никак не подкрепляет и не опровергает их, просто потому что на сцене ничего не происходит. Только смешной робот выезжает вдруг из-за кулис, вступая в затейливые отношения с философствующим субъектом, да маленький домик с черными прорезями окон возникает посреди сцены. Сложное переплетение музыкальных тем и хитроумных афоризмов кажется поначалу скучноватым и вымученным, но постепенно захватывает нас, обретает театральную плоть и человеческое измерение. Достигается это хитрым приемом, на который купились даже искушенные театралы.

По ходу рассуждений наш резонер, неотступно преследуемый человеком с камерой, вдруг надел шляпу и плащ, спустился по лесенке в зрительный зал, потом покинул его, прошел по коридору, покинул театр, сел в машину, уехал, оказался на какой-то непонятной улице в центре Москвы, вошел в подъезд, потом в квартиру. Камера бесстрастно фиксировала все перемещения героя. На сцене остался лишь квартет. За спинами его участников выросла громадная стена того дома, макет которого стоял на сцене. На этот новоявленный экран в режиме реального времени проецировался репортаж из жизни "отъезжанта". Мы видели, как, войдя в квартиру, начиненный афоризмами человек жарит себе яичницу, смотрит телевизор, листает газету (ею, что приятно, оказались "Известия"). Он продолжал сыпать парадоксами, но его абстрактный образ наполнился вдруг живым конкретным смыслом, а квартира - мучительными воспоминаниями. В ней жили тени тех, кто когда-то был ему близок. Вот камера скользнула по вешалке, и послышался голос бесплотной женщины. Кажется, герой когда-то ее любил. Позвонил в дверь какой-то мальчик. Уж не он ли сам это в детстве? Все происходило где-то там, в неведомой квартире, в то же время здесь, на сцене. Она вместила в себя находящийся за пределами театра мир и претворила его в театр. Лишь ближе к финалу одно из окошек сценического дома приоткрылось, и мы увидели в нем нашего героя. Он никуда не уезжал. Его перемещение в пространстве было мнимым. Вся начинка реальной вроде бы квартиры оказалась декорацией, помещенной там, за стеной. И технологические хитрости Геббельса - эк как ловко он нас провел - хотелось разгадывать меньше всего. Просто было ясно, что одним усилием художественной воли он сумел сделать далекое близким, театральное реальным, условное конкретным. Сумел зарядить афоризмы эмоциями и заставил их звучать в унисон с Бахом и Шостаковичем.

"Эраритжаритжака" на языке австралийских аборигенов означает "вдохновляемый желанием того, что потеряно". Глядя спектакль Геббельса, мы вдохновились тем, что обретено: "жизнью человеческого духа", родившейся на наших глазах из духа музыки.