Эдуард Бояков - человек увлекающийся. Относительно недавно он увлекся режиссурой, чем вызвал беспокойство в рядах критиков. Если менеджерский талант директора "Золотой маски" очевиден, то его режиссерские способности были подвергнуты сомнению едва ли не всем театральным миром. Однако беспокойство оказалось преувеличенным. Трезвый прагматик в делах менеджмента, в вопросах искусства г-н Бояков оказался неисправимым романтиком и идеалистом. Ни экзистенциальной глубины "Ночного портье", ни гражданственного пафоса фильма "Покаяние" у Сорокина нет и в помине. Между тем спектакль Боякова и Рудзите поставлен всерьез
Спектакль, выпущенный на сцене Центра им. Мейерхольда неколебимым столпом театрального бизнеса и одаренной, как показалось, студенткой Камы Гинкаса (Илзе Рудзите - запомните это имя), совершенно профпригоден. Тот, кто решит, что подобная оценка чересчур снисходительна, редко ходит в театр и не знает, что спектакли дипломированных специалистов, работающих очередными, а иногда и главными режиссерами в двух российских столицах, этого скромного эпитета заслуживают далеко не всегда. Его, кстати сказать, не заслуживал и выпущенный около года назад на сцене того же Центра им. Мейерхольда спектакль кинематографиста Александра Зельдовича "Отелло" (одним из продюсеров этой быстро почившей в бозе шекспировской постановки выступил неутомимый Бояков). Зельдович так и остался для театра человеком со стороны, не понявшим его законов и не выучившим сценических правил движения. Бояков и Рудзите правила знают хорошо и с управлением в общем и целом справились. Траектория их движения - вот, что вызывает в данном случае настоящий интерес. Ведь если задуматься, поставили они совсем не пьесу Сорокина, а какую-то совсем другую пьесу, которая пригрезилась им в ироничном "Свадебном путешествии".
Вдохновенный разрушитель всех и всяческих табу Владимир Сорокин в пьесе о судьбе послевоенной Германии остался верен себе (а кому и чему еще может быть верен постмодернист). На сей раз предметом его беспощадной деконструкции стал феномен коллективной вины немецкого народа. Персонификацией этой вины (и этого народа) оказывается в пьесе зажиточный житель ФРГ Гюнтер, папа которого, штурмбаннфюрер СС, вешал врагов рейха на стальных крюках. Надо же было так случиться, что выучивший в приступе покаяния иврит и скупающий за большие деньги еврейские культурные ценности Гюнтер влюбился в нашу с вами соотечественницу, девочку-припевочку Машу Рубинштейн. Чувство оказалось взаимным. Та еще оторва еврейского происхождения, перетрахавшая пол-Росии и пол-Израиля, Рубинштейн захотела вдруг обрести свое женское счастье в лице заикающегося и нервного Гюнтера. С сексом у этой пары дела сразу же не задались. Вместо того чтобы сливаться с избранницей в экстазе, страдающий сильнейшим мазохистским комплексом житель ФРГ коленопреклоненно просит Машу сечь его почем зря, и видавшая и не такие виды эмигрантка-скиталица отправляется к психотерапевту Марку - по отношению к Гюнтеру у нее возникли самые серьезные намерения.
Ученый еврей Марк умеет говорить красиво и убедительно. "Двойственность межличностных инверсий, приводящая к асимметричному выравниванию гиперэмоциональных установок за счет механизма психосоматического отождествления" - этот лаконичный диагноз сразу же заставляет Машу убедиться в профессиональной компетентности врача. Согласно хитроумному плану Марка Гюнтер и Маша, нарядившись соответственно в костюмы оберфюрера и майора НКВД (мама героини Софья Гальперина тоже не тратила времени зря - в сталинских застенках она избивала жертв режима острым каблуком своей туфельки), колесят по всей Германии и, подвергаясь унижениям, изживают комплексы. Любовь - не тетка. Хочешь трахаться - умей перевоплощаться.
Те, кто сомневается, что пьеса Сорокина - это образцово-показательное стебалово, должны, по моим представлениям, одновременно верить в существование Деда Мороза и искренность харизматичного лидера ЛДПР. Ни экзистенциальной глубины "Ночного портье", ни гражданственного пафоса фильма "Покаяние" здесь нет и в помине. Между тем спектакль Боякова и Рудзите поставлен всерьез. Трезвый прагматик в делах менеджмента, в вопросах искусства директор "Золотой маски" оказался вдруг неисправимым романтиком и идеалистом. По-моему, это должно радовать. Помню, как года три назад мне позвонил один страстный поклонник Сорокина и весьма уважаемый в культурном сообществе человек: "Слушай, я тут прочитал твою статью и просто онемел. Ты современный вроде бы человек и такие слова на голубом глазу употребляешь - "любовь", "покаяние", "мироздание". Неужели ты не понимаешь, что ничего этого давно уже не существует?" Да понимаю, конечно, - упразднили за ненадобностью.
Постановщики "Свадебного путешествия" в "упраздненные" понятия искренне верят. Внеся в текст грамотные купюры, смикшировав особенно опасные пассажи, изъяв из пьесы некоторых персонажей (скажем, "шесть существ неопределенного пола", донимающих героев хуже всяких Эриний), Бояков и Рудзите попытались превратить отвязный сорокинский опус о национальной вине в историю о большой и трагической любви. Стеб оказался всецело сосредоточен в образе Марка, сыгранного артистом Анатолия Васильева Игорем Яцко с беспощадным гротеском, прыжками и ужимками на грани фола и таким сладострастным причмокиванием в момент произнесения терминов, введенных в культурный обиход Фрейдом и Юнгом, что не остается никаких сомнений: этот доктор - сам псих ненормальный. Не верь ему, Машенька, не верь! Отношения Гюнтера (Андрей Смоляков) и предприимчивой эмигрантки (красавица-кинозвезда Оксана Фандера оказалась при ближайшем рассмотрении вполне техничной театральной актрисой), напротив, опоэтизированы. Образ Гюнтера и вовсе поднят на трагическую высоту. До эсхиловского Ореста Смолякову, конечно, далеко, но на Освальда из ибсеновских "Привидений" с их темой родового проклятия он вполне тянет (вот бы Освальда Смолякову и сыграть, думаешь, глядя, как он натурально бьется в припадке и талантливо заикается, произнося сорокинский текст). На фоне изысканной и неожиданно сдержанной сценографии Юрия Харикова его эмоциональные всплески производят весьма сильное впечатление.
Самое удивительное, что местами режиссерам и актерам и впрямь удается победить текст лукавого пересмешника. Но лишь местами. Чем ближе к финалу, тем острее понимаешь: умеющий одинаково талантливо притворяться то кондовым писателем сталинских времен, то автором партийный постановлений, то увлекшимся эпистолярным жанром быдлом, то автором мыльных опер, Сорокин с помощью Боякова и Рудзите притворился на сей раз настоящим драматургом. Просто притворился, а вовсе не превратился. Несмотря на ощутимые и не всегда безрезультатные старания создателей спектакля поверить в то, что это было именно превращение, мне так же сложно, как самому Сорокину уверовать в многословные научные построения психотерапевта Марка.
