Это новый Анатолий Васильев - во всяком случае, для тех, кто знает его лишь по работам последнего времени - "Моцарту и Сальери", "Илиаде", "Плачу Иеремии" и прочим мистериям. А те, кто хорошо помнит "Взрослую дочь", вполне могут узнать прежнего, своего Васильева, хотя показанная в минувшие выходные предпремьера его театра (полностью она называется "Из путешествия Онегина. Святки") внешне ничем не похожа на ту давнюю работу. В 1979 году режиссер рассказывал последовательно развивавшуюся историю, а сейчас свободно играет образами, то и дело перебрасывая действие во времени, ломая интонации, меняя стилистику, превращая святки в сущую фантасмагорию

Это новый Анатолий Васильев - во всяком случае, для тех, кто знает его лишь по работам последнего времени - "Моцарту и Сальери", "Илиаде", "Плачу Иеремии" и прочим мистериям. А те, кто хорошо помнит "Взрослую дочь", вполне могут узнать прежнего, своего Васильева, хотя показанная в минувшие выходные предпремьера его театра (полностью она называется "Из путешествия Онегина. Святки") внешне ничем не похожа на ту давнюю работу. В 1979 году режиссер рассказывал последовательно развивавшуюся историю, а сейчас свободно играет образами, то и дело перебрасывая действие во времени, ломая интонации, меняя стилистику, превращая святки в сущую фантасмагорию. И здесь памятливый театрал наверняка вспомнит эмоциональную партитуру "Взрослой дочери", ее парадоксальное, неожиданное, то и дело огорошивающее зрителя действие. Так было - а затем Анатолий Васильев отошел от театра, приносящего людям радость, и начал ставить о вечном. "Путешествие Онегина" он выпустил в 1995 году на Западе: потом спектакль умер, и сейчас его строят заново. Спешить Анатолий Васильев не любит - работа над оставшимися главами вполне может занять несколько лет. Святки связаны с пением, гаданием и переодеваниями - и всего этого здесь в избытке. Поют арии из "Пиковой дамы", гадают при помощи зеркала и меняют обличья - ряжеными оказываются и "друг Марса, Вакха и Венеры" Лунин, и меланхолический Якушкин: на них странные, сплетенные из ивовых прутьев шлемы-маски, будущие декабристы похожи на причудливых птиц, порождение брейгелевских фантазий. Затянутые в черные фраки, увенчанные гигантскими цилиндрами Онегин и Ленский едут к Лариным: их мочит дождик, их подбрасывает на ухабах - и Ленский склоняется на плечо сидящей рядом зрительницы. Люди-птицы становятся персонажами сна Татьяны, сцена бала разворачивается под арию графини из оперы Чайковского, ссора Онегина и Ленского заканчивается немедленной перестрелкой: под горячую руку приятели порешили и ларинское семейство. Но это тоже фантасмагория, обманка, сон: в следующей сцене Ленский как ни в чем не бывало приезжает к Онегину, и маленький зал васильевского театра отвечает дружным хохотом на слова "вся семья здорова". Святки - полуязыческий праздник, и в том, как Васильев обращается с текстом Пушкина, тоже есть языческий оттенок. Пушкин, как известно, наше все, а режиссер не испытывает священного трепета перед его текстом. Он нужен ему для того, чтобы выстроить собственное действие, и зрительный зал изо всех сил следит за неизвестно откуда возникающими странными и притягательными образами, рождающимися из ничего мотивами - их хочется немедленно разгадать, но спектакль не оставляет на это времени. "Путешествие Онегина" несется вперед, и вот уже Татьяна оборачивается убиенной комсомолкой (лежащая на ее груди красная лента напоминает то ли значок, то ли струящуюся кровь), а посланный за запиской нянин внук - бодрым и правильным потомком героев, идеальным представителем "племени пушкиноведов". Одетый по моде пятидесятых годов ХХ века внук немедленно материализуется и выходит на сцену, за ним выстраиваются современники, и народный хор берется за дело. Советские люди душевно выводят "Слушай, Ленинград, тебе я спою задушевную песню мою...", и это кульминация святочного безумия. Считается, что любой спектакль должен ответить на простой вопрос. Критик спрашивает: "О чем это поставлено?" - и находит такой же односложный ответ. С "Путешествием Онегина" подобный фокус не пройдет, васильевское ощущение Пушкина в три слова не загонишь. Это театральное стихотворение, и финальная сцена, когда перед зрителями появляется лохматый кентавр и Онегин (а одновременно - Пушкин с Васильевым) прощается с прошлым: "Благодарю за наслажденья, за грусть, за милые мученья...", напоминает удачную рифму. Святочное озорство оказывается режиссерской исповедью, и легкость, с которой Анатолий Васильев совершает это небольшое волшебство, кажется отражением божественной легкости самого Пушкина.