У спектакля "Гомер. Илиада" подзаголовок - "Песнь 23-я (Открытая репетиция)". Второй подзаголовок - "Уроки Анатолия Васильева". Это еще не премьера, а прогон, нечто промежуточное, спектакль будет достраиваться и расти, не исключено, что на это уйдут месяцы. Впервые он был показан на Авиньонском фестивале 1996 года как учебная работа, затем от Васильева ушли многие из занятых в нем актеров, в автомобильной катастрофе погиб человек, ставивший технику ушу. Теперь "Илиаду" создали заново - и по- новому. На днях Васильев решился показать ее друзьям театра и кое-кому из пишущих о сцене журналистов

Действие происходит в Тау-зале здания на Сретенке (того самого, что у Васильева порывался отобрать Юрий Лужков). Белые стены, огромные окна, вид на московские крыши - на полу лежат легкие китайские мечи и тяжелые двуручные тесаки, копья, палки, огромная секира. Зрители рассаживаются, в зал входят артисты - на некоторых из них белые кимоно, другие одеты, как в айкидо: белый верх, черный низ. Немного медитации - и действие начинается. В 23-й песне речь идет о гибели и погребении Патрокла. Ушу, на котором строится спектакль, придает действию ритм, а временами и вакхическое неистовство: формальные комплексы китайской борьбы превращаются в варварскую пляску. Васильев занимается тем, что его интересует, - он пытается прорваться к древним, архаическим корням театральности. Движения и медитативные упражнения ушу соединены с васильевскими экспериментами в области сценической речи и имитирующей античные мелодии музыкой (жанр спектакля определен как "cочинение для Хора Владимира Мартынова"). Сюжета здесь нет: понять, о чем поют ритмически преобразующие свою речь актеры, невозможно, слово растворилось в звуке - но он, то монотонный, то взрывающийся диким визгом, завораживает. Васильев не рассказывает историю, он пытается подчинить аудиторию своей, воплощенной в спектакле воле: и первые тридцать минут публика ей подчиняется. Здесь все выверено, как в дорогих швейцарских часах: мерно топающий по сцене, монотонно взывающий к Зевсу хор вводит зрителя в транс, поединки ушуистов помогают расслабиться, комические сцены - переварить эмоциональный натиск спектакля. И к тому же хоть как-то объясняют происходящее: в "Илиаде" все время звучит текст, но он претворен в нечто напоминающее вой волков и уханье сов. Смысл этой истории режиссера не интересует, для него важнее другое: публика - хотя бы на эмоциональном уровне - должна стать соучастницей действа. Но Васильев понимает, что зрителю надо отдать зрителево, и по мере сил развлекает пришедших на спектакль людей. Тут ему снова пригодилась китайская борьба: девушка в кимоно делает формальные упражнения с украшенным красным султаном копьем, молодой человек орудует секирой в нескольких сантиметрах от носов людей из первого ряда. Такой театр не нуждается в словах и смыслах, он подчиняет себе людей на другом, подсознательном уровне. Но у восприятия есть свои законы - оно сохраняется, если можно следить за сюжетом, где есть внятный, осмысленный, связанный с человеком интерес. Здесь же зрителю предлагают стать не наблюдателем, а соучастником - вслед за артистами впасть в транс, ощутить на себе, что такое вакхическое безумство. Васильев ищет пути, которые вывели бы его за пределы традиционного театра. Он мучительно докапывается до совершенства, желанного сочетания нот и оттенков, которые сделали бы из "Илиады" то, что ему нужно. Но для того чтобы все это было понято, режиссеру нужна своя, понимающая его язык публика - люди, покупающие театральные билеты в уличных ларьках, для "Илиады" слишком несовершенны. А что вы думаете об этом?