"Я слишком богат, чтобы давать интервью", - так ответил однажды Кристиан Крахт на мольбу немецкого журналиста выслушать его вопросы. После выхода в 1995 году его первого романа, "Faserland", всем газетным и журнальным редакторам сразу и незамедлительно понадобился Крахт, надобится он им и до сих пор. Крахт для Германии больше, чем просто модный, хорошо раскупаемый писатель, он - сорванный голос целого поколения "рассерженных тридцатилетних"

Считается, что Крахт, эстет и надменный тип, слишком богат для того, чтобы думать об успехе или крахе своей литературной, профессиональной карьеры, слишком сноб, чтобы любить жизнь больше, чем приносимые ею блага, и слишком буржуазен, чтобы верилось в его многочисленные антибуржуазные манифесты. Самый главный из них, "Королевская грусть", написанный в соавторстве с друзьями по "поп-культурному квинтету", такими же успешными и модными молодыми писателями, проводит ревизию культурных ценностей, скопленных в послевоенной Европе, частью сдавая их в утиль, частью утаскивая в свои кладовые. В этой книге Крахт предрекал нашествие на Европу с экс-социалистического Востока новой разрушительной орды "в трениках". Признавая, видимо, свое заблуждение по поводу пропасти между новой Германией и новой Москвой, Кристиан Крахт сделал для "Известий" одно из считанных исключений. Изучив присланные по e-mail вопросы, он написал, что ему будет очень интересно ответить на них. - Сравниваете ли вы себя нынешнего, свои успехи и, быть может, неудачи, с тем, чего вы собирались, планировали, мечтали достичь к 30-33 годам, когда вам было 18-20? Велико ли это расхождение мечтаемого и достигнутого? - Я никогда, никогда так не думал далеко "вперед". Когда мне было двадцать, я не размышлял о будущем. Я тогда вел счастливую жизнь в Америке, изучал феминистскую и марксистскую теории, воровал мармелад, белый хлеб и банки с супом из пригородных супермаркетов в Пенсильвании (денег было на нуле), катался ночами на поездах, курил ментоловые сигареты, носил башмаки с очень острыми носами. Я не думал, что жизнь потом станет другая. Мне хотелось иметь подругу с каштановыми волосами. Может быть, я боялся исчезновения этого бескрайнего американского горизонта - казалось, что ты нигде, что ничего нет за мягкими очертаниями пенсильванских холмов, что нет ничего интереснее впереди, чем мол, несколько желтеющих вдали закусочных "Бургер Кинг", церкви 60-х годов у дороги, которые напоминают космические корабли, что дальше будет все такой же бесконечный пригородный ландшафт. Тогда не было мутантов. И все же я был тогда совершенно счастлив, как и сейчас. - Почему почти любое подведение итогов, ревизия своей жизни, которой подвергает себя и герой вашего романа "Faserland", сопряжены с грустью? - Мне это неведомо. - Откуда у вас родилось желание выразить себя не только в романной форме, но и в ревизионном жанре манифеста? Расскажите историю создания книги "Королевская грусть". - "Королевская грусть" была задумана как исследование природы нашего поколения посредством бесед между пятью молодыми писателями в берлинском отеле "Адлон". Это очень немецкая книга - очень мрачная, "тевтонская" (отчего возникает комический оттенок) и по сути почти нигилистическая по результатам. В конце книги действие происходит в Пномпене, Камбоджа. Иоахим Бессинг (это по его задумке была написана "Грусть") и я в день окончания этих бесед полетели в Пномпень, оставив наших трех товарищей пререкаться между собой в Берлине, и погрузили свои литературные "я" в своего рода ритуальную очистительную купель, сменив, если хотите, впечатления от жизни в ритуализованной и причудливой фашистской эстетике Prada на нечто еще более ужасное - наследие Пол Пота. - Логомания, "ярлычковая болезнь", которой подвержены ваши герои, да и вы, кажется, тоже, уже разъедает и московско-питерского жителя. - "Ярлычковая болезнь", от которой пытается укрыться молодой повествователь в "Faserland", - это нечто средневековое в том смысле, что, как алхимия, закрыто для непосвященных. Ярлычки - это как яйца Фаберже. Они самоосуществляются, сами себя творят. Это золотой кубок, к которому нельзя прикасаться и который в сущности нельзя познать. Можно кидать яйца в этот кубок, но они будут разбиваться и стекать на дно. - Читаете ли вы "глянцевые", гламурные журналы, которые учат нас жить, одеваться и покупать золотые яйца? - Да, я рабски им предан. По-моему, нет лучшего способа достичь совершенной свободы, чем ежедневное чтение глянцевых журналов. Больше всего я люблю Vogue Bambini, где пятилетние дети надевают самые немыслимые наряды и разгуливают, как наркоманы, торчащие на героине. - В манифесте сказано, что "Королевская грусть" - это часть огромного общего текста, который рождается в настоящее время", и названы имена Брета Истона Эллиса, Мишеля Уэльбека, Дэвида Финчера. Какими именами, книгами, фильмами, дисками обогатился этот "общий текст" за время, прошедшее со дня вашей встречи в берлинском отеле "Адлон"? - Наверное, нет текста, имеющего более прямое отношение к тому "общему тексту", о котором вы говорите, чем фильм Финчера "Бойцовский клуб" - там несколько людей, чьи чувства и самоощущение стали объектом франчайзинга, а сами они превратились в какие-то модели самих себя с маркой IKEA, просыпаются, выбрасывают всю эту дрянь - одеколон Gucci, мусор от Prada, который их окружает, - и начинают изо всей силы колотить друг друга по мордам. Я очень удивился, что в Голливуде сделан такой по-настоящему подрывной фильм - он ставит под вопрос саму ткань существования большинства знакомых мне людей, включая, должен сказать, и меня самого. И было приятно ощутить, как это ставится под сомнение, - так же, наверное, как было бы приятно нанести себе множество порезов, чтобы показать себе, что ты жив. Вот что мне показалось чудесным среди недавно открытых мною новых вещей: американский писатель Уильям Т. Воллман, немецкий писатель Инго Нирман, фильм "Королевская битва" японского режиссера Фукасаку Киндзи, роман "Машина "Мы" немецкого писателя Иоахима Бессинга, который вскоре должен выйти и по-русски, фильм "Мальчики-пауки" немецкого режиссера Евы Мунц, книга "Век проволоки и струны" американского писателя Бена Маркуса. - К сборнику молодых немецких писателей, который вы готовили к публикации, предпослан эпиграф о конце иронии. Что для вас в литературе, жизни самое серьезное, важное? - Ну, все это на самом деле делалось главным образом как шутка, без всякой глубокой мысли. Интеллектуализация того, чем занимаюсь я и чем вроде бы занимаются мои современники и друзья в Германии, - это в своем роде медиа-конструкт; критики создали метатекст, который ранее не замышлялся. Это имеет право на существование, но я не вижу в этом ничего особо важного для моей работы - это все такая вот сложная шутка, притворство. Вот что, мне кажется, могло бы дать мне самое большое счастье - соорудить какой-то колоссальный розыгрыш, шутку, которую можно было бы по-всякому интерпретировать, но на самом деле она была бы совершенно пустая. Мне кажется, хорошее искусство - это такое, от которого улыбаешься, а потом, когда придешь домой и подумаешь, разражаешься смехом. В идеале где-то там должно быть такое же восприятие, как у Малькольма Макларена и Марселя Дюшана. Использовать (или развенчивать) иронию - это на самом деле способ добиться нужного тебе результата, так же, как мы - в телевидении - используем принципы квантовой физики, чтобы оказываться где хотим, не отправляясь в путешествие. - Насколько я могу судить, вы любите путешествовать. Хотели бы вы побывать, например, в самых глухих уголках Сибири, где на протяжении сотен километров не найти ни одного банкомата и где карточка Visa, эта златоглавая королева наших двух стран, становится совершенно бесполезным куском пластика? - Да, это было бы самое классное. Это было бы игровое шоу, real-TV, как на телевидении, но я бы не смог его смотреть, потому что телевизора у меня нет.