Добро пожаловать в Россию!

Человека вроде меня, пересекавшего в течение последних двадцати лет, в среднем по четыре границы в месяц, неудобствами, связанными со стоянием в очередях на пограничном контроле, грубостью офицеров, толкотней пассажиров, идиотскими вопросами о цели приезда и произвольными требованиями продемонстрировать кредитную карточку, медицинскую страховку или письмо-приглашение, уже не удивишь. За пределами Индии живут более 150 миллионов индийцев, и поскольку многие из них путешествуют в самые отдаленные уголки мира, работают там и делают инвестиции, индийский паспорт является одним из тех, которые признаются по всей планете. И, правда, ничем на пункте въезда в любую страну мира меня не удивить - даже вымогательством денег в некоторых африканских странах.

И все же, хотя я пересекал КПП в "Шереметьево" более тысячи раз, я оказался совершенно неподготовленным к неожиданностям, оскорблениям, хаосу и самому размаху унижений, которые на этот раз ожидали меня здесь. "Шереметьево" превращает даже самых аристократичных пассажиров, прибывающих из Лондона или Парижа, в бомжей, бьющихся за миску бесплатного супа в столовой для нищих. Добро пожаловать в Россию - мы откроем в вас самые худшие стороны!

Ассоциации американских и европейских бизнесменов в течение многих месяцев, а теперь уже и лет выражали российскому правительству и экономическим министерствам свои протесты против преднамеренно создаваемого хаоса и произвола в правилах иммиграции и регистрации. Однако ситуация не улучшилась - и даже наоборот.

По сути дела хаос и сумятица начинаются еще в воздухе, минут за сорок до приземления в Москве, когда стюардессы начинают раздавать пассажирам регистрационные карточки. Текст на них напечатан на русском языке, и только на нем. Русский - замечательный, красивый и богатый язык, однако не лучший способ давать урок русского прибывающим пассажирам за тридцать минут до приземления, заставляя их заполнять формы на русском языке.

Залы прибытия в "Шереметьево" с трудом справляются с пассажирами одного рейса, да и то только в том случае, если работают все кабинки. Если вы прибываете в середине дня, когда начинает приземляться большинство рейсов из Америки и Европы, то одновременно необходимо пропустить 3-5 рейсов, однако в это время открыто не более трех-четырех кабинок. А теперь представьте себе тысячу и более пассажиров, без какой-либо организации очереди, бегающих с формами, которые нужно прочитать на непонятном им языке и на этом же языке заполнить, и пытающихся пробиться через три мутно освещенные кабинки.

Если вы вспоминаете очереди советских времен как страшный сон, взгляните на эту очередь, которая утолит вашу ностальгию по самой хаотичной из очередей.

Сотни телефонов звонят одновременно, пассажиры толкаются и чуть ли не дерутся, а вокруг бродят девушки в симпатичной военной форме и... ровным счетом ничего не делают. Три кабинки обслуживают одного пассажира в среднем за две минуты, так что раздражение все нарастает.

Сейчас большинство пассажиров чувствует себя как в аду. Однако ваш покорный слуга, который проходил через эти испытания в течение последних шестнадцати лет, знает, что ситуация может только ухудшаться, но улучшаться - никогда. И его российский опыт научил, как обойти такие неудобства. В отличие от других пассажиров он знает, что дипломатическая очередь - не только для дипломатов. Он делает важное лицо и направляется к началу очереди. Если сзади раздаются возмущенные голоса, он с высокомерием, которое может быть только у дипломата, указывает на надпись "Только для дипломатов". Его не интересуют права других пассажиров, его интересует только он сам. Если этот трюк не сработает, он станет выдавать себя за транзитного пассажира. Если и этот финт не пройдет, он отойдет в сторонку и станет наблюдать за появляющимися пограничницами (симпатичные девушки в юбке военного кроя в обтяжку и с ярко-красной помадой на губах). Затем проследует за одной из них к закрытой кабинке и будет первым в очереди, когда она откроется. Вообще-то я вовсе не горжусь отсутствием у меня терпения и тем, что я стремлюсь сделать все возможное, чтобы не провести два часа в зале прибытия, где пассажиры - и пограничники - курят прямо под надписью "Курить воспрещается".

Однако, несмотря на весь мой опыт, накопленный в течение последних двадцати лет, я оказался совершенно неподготовленным к самым оскорбительным словам, которые может услышать человек, и обращению, которому он может подвергнуться. Произошло это в тот момент, когда, даже не взглянув на визу или внутренние страницы в паспорте, симпатичная девушка стала звать своего начальника и с негодованием сказала: "Индиец тут объявился, что с ним делать?" Разумеется, она не догадывалась, что я говорю по-русски, иначе не стала бы выражаться так громко и прямо при мне. Соблюдая ритуал, я отступил в сторонку, чтобы дать другим пройти. Индиец должен ждать. Мой паспорт куда-то унесли, и я жду 15-20 минут, а то и больше, когда он наконец вернется, я получу заветный штамп и смогу уйти.

В течение этих минут европейцы, турки, иранцы, монголы и африканцы, которые только что толкались за мной, затихают и проходят мимо с уважением. Человека задержали из-за его национальности - это ранит даже тех, кто мгновение назад был готов перехитрить любую очередь и нарушить любые правила. Какая-то необычно редкая нить гуманизма вдруг объединяет всех нас. Проходя мимо меня, американец шепчет: "Извините". Воспитанный немец плюет на пол и говорит: "Дерьмо!" - достаточно громко, чтобы его услышали пограничники. Неожиданно хаос исчезает, никто не старается занять мое место или протолкнуться мимо меня.

В эти несколько минут Россия объединяет всех нас - пассажиров, прибывших в Москву, потому что ее бюрократия и не считающаяся ни с кем власть тычет нам нашей вежливостью в лицо. Это позор, что мы не можем стать едиными в нашей любви к тому хорошему, что есть в России, - нас объединяет бессмертная и бесчеловечная российская бюрократия. Нам постоянно напоминают, что экономическое благосостояние, свободы, демократия и национальная гордость, возможно, вернулись в Россию, но какие-то основные человеческие ценности оказались утеряны.

Я знаю, наличие визы не означает, что человек имеет право въехать в страну - но у этой страны нет права обращаться с нами не по-людски, хотя бы потому, что я и другие люди, путешествующие по планете в поисках знаний и новых возможностей, имеют паспорта наших стран и за спиной у нас стоит сила демократии человеческого сообщества. Я, как и другие, имею право на человеческое обращение. Отказывая мне в этом праве, пограничники и армия их безликих начальников, стоящая над ними и далее до самой верхушки, оскорбляют целую страну, подвергая сегрегации человека из-за его цвета кожи или герба на обложке паспорта, даже не взглянув на то, что написано внутри.

Пограничники в "Шереметьево" работают неэффективно и с полным безразличием к пассажирам. Это можно было бы вытерпеть, однако оскорбление и хамство для нас, цивилизованных людей, - это такое прошлое, которые было забыто несколько поколений назад. Разумеется, для серьезных мер предосторожности при въезде в страну есть веские причины, однако, вне всякого сомнения, для обращения с человеком, пересекающим границу, существуют способы и получше.

В следующем году российское правительство планирует потратить 6,8 млрд долларов на общенациональные проекты. Оно поступило бы разумно, выделив из этой суммы несколько тысяч, чтобы научить пограничников в "Шереметьево" элементарным принципам цивилизованного отношения к прибывающим пассажирам, поскольку решения по инвестициям в миллионы, а то и миллиарды долларов могут измениться в мгновение ока из-за невменяемости некоторых младших чинов. Вежливость и мораль больше не входят в список национальных приоритетов, однако экономика там еще присутствует, и кто знает, сколько рабочих мест будет потеряно и какие инвестиции никогда не придут в Россию из-за того, что кто-нибудь из крупных инвесторов скажет: "С меня хватит", - и следующим рейсом вернется на родину.

Аджай Гоял,издатель The Russia Journal, консультант по инвестициям

Из чего для вас складывается образ современной России?

Алексей Берелович, социолог, директор Франко-Русского культурного центра

Единого образа России у меня нет, настолько она разъединена, расщеплена. Если говорить о зрительных образах, поражает в маленьких городках Юга и средней полосы России бедность, запущенность и какая-то полная безнадежность. Тогда как в Москве поражает сильная динамичность города, мощь, которую он излучает, и некоторая агрессивность. То, что для меня создает главное ощущение нынешней России, - люди. Есть друзья, близкие, коллеги по работе, они приносят много радостей, доброжелательность и возможность работать с пользой. И есть люди "внешнего мира". В метро, в магазине, на вокзале тебе, условно говоря, наступят на ногу и не извинятся: ты просто для них не существуешь. Тут вопреки надеждам либералов мало что изменилось. Как и в поведении чиновников: вы можете долго стоять перед ним, а он и голову не поднимет. И это, наверное, одно из моих самых тяжелых впечатлений от России.

Екатерина Гениева, директор библиотеки иностранной литературы

Это образ безграничности почти метафизической. Он связывается с Кирилло-Белозерским монастырем, с Палехом, с Кремлем, которого мы не замечаем, потому что это реалия нашей каждодневной жизни. Это непрекращающийся спор  между западником и славянофилом. Это широта и всеотзывчивость, странно сочетающаяся с нетерпимостью... Но самый сильный образ - тот, что в юности получаешь. Для меня образ России - гениальный кадр в "Андрее Рублеве" Тарковского. Какой-то русский умелец, крестьянин летит на воздушном шаре, который на самом деле - надутый бычий пузырь. Летит, поднимается на уровень соборов и про себя говорит: "Я лечу". В конце концов пузырь лопается, и он, как Икар, плюхается о нашу грешную, потрескавшуюся, замороженную землю. Вот это ощущение взлета и падения - это и есть наша история. Это для меня образ России.

Питлар Бонет, корреспондент газеты "Аль-Паис" в Москве

Россия современная для меня ассоциируется с теми ее островками пространства, где есть демократия и выбор, альтернатива. И надо сказать, что я почти ничего из того, что меня окружает, не ощущаю как современное. Где чувствую? Например, когда я бываю в МГУ или захожу в книжные магазины и вижу множество книг разных авторов, переведенных с разных языков и на разные языки. Или когда сижу в каком-то интернет-кафе, полном студентов. Это места, где я могу чувствовать себя в Европе: театр, консерватория, концертный зал. Городское пространство, где я чувствую себя как индивидуальность, которая не должна просить и одалживаться и может существовать автономно, сама по себе. Но это лишь островки моей жизни в России. Большинство пространства занято другими - монополистскими и патерналистскими - структурами.

Денис Гуцко, писатель, лауреат премии "Букер-Открытая Россия" 2005 г.

Это прежде всего мой сын, который в 6 лет читает книжки (правда, приходится прибегать к методам экстремального убеждения: "Как, ты не читал сегодня? Я с тобой не дружу"), который говорит, смело смешивая взрослые и детские слова, но очень грамотно (и я этим чрезвычайно горжусь). Сегодня Россия, как и сотни лет назад, - это светлое завтра, в которое мы верим, несмотря ни на что. Верим, давая взятку гаишнику, валясь вечером на диван после изматывающего рабочего дня, ежась от очередных порций реформ, сочиненных по принципу: "А давайте попробуем это", - верим, потому что верим. Нам не привыкать. "Вот только переждать бы это мутненькое сегодня", - думаем мы, и оно почему-то не кончается. Для меня сегодняшняя Россия - это те, кто перестал ждать счастья со стороны и начал строить свое собственное отдельно взятое завтра - своими руками, из последних сил. Авось достроим.