Вечер поэзии

Ровно 10 лет назад был впервые отмечен Всемирный день поэзии. На ХХХ сессии Генеральной конференции ЮНЕСКО было торжественно объявлено, что поэзия может ответить на самые тонкие и сложные вопросы современного человека - надо только привлечь к ней его внимание. Сходную мысль уже высказывал Семен Кирсанов: "Человек стоял и плакал, комкая конверт. В сто ступенек эскалатор вез его наверх. ...Может, именно ему-то лирика нужна. Скорой помощью, в минуту, подоспеть должна. Пусть она беду чужую, тяжесть всех забот, муку самую большую на себя возьмет"... Честно сказать, в детстве мне эти стихи казались кощунственными: человек плачет над письмом, там, может, самое ужасное сообщается, что-нибудь с близкими или любимая разлюбила, а вы к нему с лирикой, да еще и настаиваете на ее насущности! Но с годами выяснилось: стихи могут сконцентрировать в себе такую бездну отчаяния, что она резонирует с твоей собственной бездной, а это утешительно. Больше того: только это. Хотя "утешение" - не совсем то слово: поэзия не утешает, а что она делает - сформулировать не так легко. Думаю, она переводит происходящее в более высокий регистр, а это и есть единственно возможное исцеление. Поэзия сообщает всему иной масштаб: ведь ее функция с самого начала была - воспевать и оплакивать. Невыносимое может быть гармонизировано, чудовищное станет прекрасным - другого преодоления трагедии человек не знает. Есть раны, которые не залижешь: единственное, что можно сделать с ними, - придать им космический масштаб, сделать фактом искусства. Невозможно вынести то, что нас не любят, или то, что мы смертны; но когда это зарифмовано - самое мучительное превращается в предмет восхищения и гордости. Я смертен, да, и нелюбим, да, и как это может быть прекрасно! Поэзия всегда использовала аргумент, который, случайно подслушав в реплике Бродского, так радостно подхватила Ахматова: главное - величие участи! Сама она была непревзойденным специалистом именно в этой области: свою и чужую участь - иногда триумфальную, иногда катастрофическую, а часто и постыдную - легко транспонировала в другую тональность и делала великой. На контрапункте бесстыдства и величия ("Это недостаточно бесстыдно, чтобы быть предметом поэзии", - о Пастернаке времен "Второго рождения") все у нее и держится.

И вот я думаю: что же сегодня-то случилось, что к этому средству, этой клавише "Caps Lock" - какой в идеале и является всякая настоящая поэзия, - надо заново привлекать внимание? Вот передо мной, скажем, повесть Лидии Чуковской "Прочерк", глава про то, как они с однокурсниками в двадцать шестом году зачитывали друг друга стихами, как не могли расстаться, провожая друг друга на другой конец города зелеными весенними ленинградскими вечерами: что действовало на них так гипнотически? Не только Блок, от которого пьянели еще в девятисотые, не только Ахматова, но и второй ряд - Полонский, Фофанов... Господи, кто вообще придумал ряды? Иногда строчка третьестепенного поэта говорит душе больше, чем самый понимающий собеседник: стихи концентрируют момент, фиксируют его в самой точной форме. И резонанс оказывается так силен, что ни проза, ни драма не обеспечат подобного попадания в нерв. Зачем нужны были эти стихи ленинградским студентам двадцать шестого, сыновьям и дочерям "бывших"? Дело не просто в том, что они были воспитаны на литературе и без нее себя не мыслили: это было их право на жизнь, доказательство собственного существования. Они держались за стихи как за единственный спасательный круг. Если это так хорошо, это не может быть лишним, устаревшим, безнадежно списанным; самый мощный аргумент - эстетический. О чем сказано стихами - не может исчезнуть; и потому они цеплялись за стихи. Это был их паспорт, простите за прозу, а красивее говоря - обоснование их бытия.

Почему сегодня ни один школьник не будет читать другому стихи? Почему еще в семидесятые это было, а в девяностые прекратилось? Неужели для любви к культуре нужна несвобода? Это объяснение глупое, поверхностное и алогичное - культура возникает как благодарственная молитва, как вздох освобождения, расцветая и в самые либеральные времена. Нет, тут что-то другое, а что - я и сам еще не понял. Но если понять это - станет ясно все остальное: поэзия на самом деле довольно важная вещь, позволяющая диагностировать болезни общества точней любой социологии.

Проще всего сказать (и многие говорят), что у всякого жанра - свой срок службы: поэзия никого сейчас особенно не волнует, зато появились компьютерные игры, принципиально новый род искусства, прошу любить и жаловать. И ведь действительно искусство: пройти иной квест - то же, что прочесть книгу, только еще и лично поучаствовав в дюжине поединков или соитий. Говорил же приснопамятный пошляк из оскароносного фильма, что скоро не будет ни театра, ни кино, а одно только телевидение. Кино, правда, уцелело, и театр пыхтит, но почему бы не предположить, что поэзия стала безнадежной архаикой? Хорошо, согласимся и с этим - только ведь архаикой она стала не потому, что устарела технически и не может соответствовать клиповому мышлению XXI века. Архаикой стало нечто иное, куда более фундаментальное: речь именно об этой клавише "Caps Lock". Никому больше не нужны большие буквы; или - выразимся мягче - величие участи уже не спасает от ее трагизма. Этот трагизм оказывается сильнее любых контраргументов: человеку все труднее жертвовать жизнью, да что жизнью - комфортом, обедом! - во имя абстракций. Вассальная верность выглядит не доблестью, а глупостью. Насмешка над честью - давно уже норма. Надличное и внеположное - термины, лишившиеся всякого содержания: ни слава, ни красота жеста, ни вечная память не выглядят достаточной компенсацией за усилие, жертву или, не дай бог, гибель. Поэзия нужна тем, кто нуждается в оправдании своего бытия и возвеличивании своих драм; современный человек не видит ценностей, которые стали бы выше бытия, и не хочет никаких драм, даже если из них получится великое искусство.

Надо честно признать, что и сама поэзия кое-что сделала для того, чтобы ее перестали воспринимать как хлеб насущный: она отказалась от множества инструментов, придававших ей силу и очарование. Верлибр - особенно попадая в неумелые руки - разрушил музыку; ирония разъела лирику, хотя опять-таки в умелых руках она способна обновить ее и спасти (как было, например, у Олейникова, как бывает сегодня у Лосева, у Иртеньева...). Но плохие поэты были всегда и ремесла не компрометировали - не они, в конце концов, делают погоду. Хороших и сегодня хватает, но их никто не слышит, и тут не поможет никакой день поэзии в исполнении ЮНЕСКО: современный поэт - совсем не тот универсальный лекарь, не тот шаман и пророк в одном лице, какого мы знали. Я на этот современный типаж насмотрелся, посещая всё те же фестивали и праздники поэзии, их по всему миру сотни. Это безобидный городской сумасшедший, с милыми чудачествами вроде хождения босиком, стеклянного потолка в спальне или ручной шиншиллы на привязи. Он немного занимается спасением китов или редких видов микробов. Он разъезжает по фестивалям и читает стихи без рифмы, это его единственное занятие. Иногда он подписывает воззвания за мир во всем мире. В разговоре и повседневном общении он ведет себя так, чтобы его, не дай бог, не приняли за нормального. Тиражи у него - от ста до пятисот экземпляров. Для наиболее буйных устроены специальные лепрозории в домах творчества, чаще всего на уединенных островах Скандинавии. Толку от этих домашних животных - равно как и вреда - ноль. Сегодняшних подростков в Австралии, России, Штатах и Европе роднит по большому счету одно - они не помнят наизусть ни одного стихотворения. Впрочем, я и сам все реже их вспоминаю, хотя знаю наизусть тысячи три. А почему? А больно.

У Гумилева в "Шестом чувстве" - никуда не девается эта привычка ссылаться на стихи как на истину в последней инстанции! - ревет в диком порыве непонятного вдохновения "тварь скользкая, почуя на плечах еще не появившиеся крылья". Сегодня она воет, утратив их. Стихи сегодня мучают, как напоминание о том, чего не будет уже никогда; о том, к чему мы были причастны - и что утратили, кажется, навеки. А может, и не навеки - но тогда еще страшней думать, какой ценой это можно вернуть.

В общем, "Молчите, проклятые струны". И если все вышеизложенное - только мои частные проблемы, я буду поистине счастлив. Но, как правило, те из поэтов, которые активней других проводят фестивали и уверяют в своей востребованности, - пишут хуже всех.